В. П. Астафьев: сочинение

(1)Вечером я услышал Васину скрипку…
(2)В зарослях Фокинской речки кто-то искал корову и то звал её ласковым голосом, то ругал последними словами. (3)Я уже опёрся руками о брёвна, чтобы разом оттолкнуться, полететь до самых ворот и забренчать щеколдой так, что проснутся на селе все собаки. (4)Но из-под увала, из сплетений хмеля и черёмух, из глубокого нутра земли возникла музыка и пригвоздила меня к стене.
(5)И не стало ни Енисея, ни зимнего, ни летнего; забилась живая жилка ключа за Васиной избушкой. (6)Ключ начал полнеть, и не один уж ключ, два, три, грозный уже поток хлещет из скалы, катит камни, ломает деревья, выворачивает их с корнями, несёт, крутит. (7)Вот-вот сметёт он избушку под горой, смоет завозню и обрушит всё с гор. (8)В небе ударят громы, сверкнут молнии, от них вспыхнут таинственные цветы папоротника. (9)От цветов вспыхнет лес, зажжётся земля, и не залить уже будет этот огонь даже Енисеем — ничем не остановить страшную такую бурю!
(10)Но скрипка сама всё потушила. (11)Снова тоскует один человек, снова чего-то жаль, снова едет кто-то куда-то, может, обозом, может, на плоту, может, и пешком идёт в дали дальние.
(12)Мир не сгорел, ничего не обрушилось. (13)Всё на месте. (14)Только сердце моё, занявшееся от горя и восторга, как встрепенулось, как подпрыгнуло, так и бьётся у горла, раненное на всю жизнь музыкой.
(15)О чём же это рассказывала мне музыка? (16)На что она жаловалась? (17)На кого гневалась? (18)Почему так тревожно и горько мне? (19)Почему так жалко самого себя? (20)Музыка кончилась неожиданно, точно кто-то опустил властную руку на плечо скрипача: «Ну, хватит!» (21)На полуслове смолкла скрипка, смолкла, не выкрикнув, а выдохнув боль. (22)Но уже, помимо неё, по своей воле другая какая-то скрипка взвивалась выше, выше и замирающей болью, затиснутым в зубы стоном оборвалась в поднебесье…
(23)Долго сидел я в уголочке завозни, слизывая крупные слёзы, катившиеся на губы. (24)Не было сил подняться и уйти. (25)Я приподнял нависшие над окошком перевитые бечёвки хмеля и заглянул в окно. (26)Чуть мерцая, топилась в избушке прогоревшая железная печка. (27)На топчане полулежал Вася, прикрывши глаза левой рукой. (28)На груди Васи покоилась скрипка, длинная палочка-смычок была зажата в правой руке. (29)Я тихонько приоткрыл дверь, шагнул в караулку…
(30)В печке щёлкнуло раз, другой, прогоревшие бока её обозначились красными корешками и травинками, качнулся отблеск огня, пал на Васю. (31)Он вскинул к плечу скрипку и заиграл.
(32)Прошло немалое время, пока я узнал музыку. (33)Та же самая была она, какую слышал я у завозни, и в то же время совсем другая. (34)Мягче, добрее, тревога и боль только угадывались в ней, скрипка уже не стонала, не сочилась её душа кровью, не бушевал огонь вокруг и не рушились камни.
(35)Тень музыканта, сломанная у поясницы, металась по избушке, вытягивалась по стене, становилась прозрачной, будто отражение в воде, потом тень отдалялась в угол, исчезала в нём, и тогда там обозначался живой музыкант, живой Вася-поляк.
(36)Рубаха на нём была расстёгнута, ноги босы, глаза в тёмных обводах. (37)Щекою Вася лежал на скрипке, и мне казалось, так ему покойней, удобней и слышит он в скрипке такое, чего мне никогда не услышать.
(38)Я так засмотрелся, так заслушался, что вздрогнул, когда Вася заговорил.
— (39)Эту музыку написал человек, которого лишили самого дорогого, — Вася думал вслух, не переставая играть. — (40)Если у человека нет матери, нет отца, но есть родина, — он ещё не сирота.
(41)Всё проходит: любовь, сожаление о ней, горечь утрат, даже боль от ран проходит, но никогда-никогда не проходит и не гаснет тоска по родине…
(42)Скрипка снова тронула те самые струны, что накалились при давешней игре и ещё не остыли.
— (43)Эту музыку написал мой земляк Огинский в корчме на границе, прощаясь с родиной. (44)Он посылал ей последний привет. (45)Давно уже нет композитора на свете, но боль его, тоска его, любовь к родной земле, которую никто не мог отнять, жива до сих пор.
(46)Вася замолчал, говорила скрипка, пела скрипка, угасала скрипка. (47)Голос её становился тише, тише, он растягивался в темноте тонюсенькой светлой паутинкой…

(По В.П. Астафьеву*)

(1)Однажды мне довелось побывать на Северном Урале. (2)Я сидел на каменной осыпи одного из отрогов вершины Кваркуш. (З)Из-за сопки медленно поднималось солнце, и сопка то озарялась с восточной стороны, то снова делалась сумеречной от наползающих на неё облаков. (4)Но вот солнце оказалось на горбу сопки, ударило лучами по облакам и густым туманам. (5)Снег засверкал на вершине, облака потускнели, нехотя сползли в ущелья, и мир разделился надвое. (6)Вверху были сопки, с белыми зайцами на спинах, все в солнечном сиянии, все в сверкании. (7)А внизу всё затоплено, закрыто. (8)Это был тот час, когда неживая чернота сопок и осыпей окутывалась призрачным дымком и сопки не отпугивали, а манили к себе этой призрачной загадочностью.

(9)3десь, на вершинах Урала, - начало жизни рек. (10)Здесь, в поднебесье, лежат вечные снега, питая острые родники теми скупыми каплями, из которых потом рождаются великие реки, то яростно, то степенно идущие до самого Каспийского моря. (11)Реки рождаются в блаженной, вечной тишине. (12)Рождение не терпит суеты, рождению нужен покой. (13)Низкое, скупое на тепло и щедрое на свет солнце всё же оплавляет прессованные, тяжёлые, как свинец, валы снегов, и разбегаются во все стороны юркие ручейки. (14)Ещё малые, ещё хилые, тут же совсем близко сходятся они вместе и вперехлёст, весело заплетаясь на ходу, катятся вниз по камням и осыпям. (15)И уже не остановить их, не вернуть. (16)Реки что человеческие судьбы: у них много поворотов, но нет пути назад.

(17)Осыпь, на которой я сижу, оканчивается взлётом иссечённых ветрами сопок. (18)Под сопкою, чуть ли не выскакивая на усыпанные семенами снежные груды, растут подснежники с тёплыми шероховатыми листьями. (19)А на высыпке мелкого камешника, возле маленькой, но уже по-старушечьи скрюченной пихточки, я вижу крупные багрово-розовые цветы. (20)Внизу, на склонах Урала, растут они выводками, корней по тридцать, голова к голове, лист в лист. (21)И цветы там яркие, с жёлтыми зрачками. (22)Как же попали сюда эти? (23)Каким ветром-судьбою занесло в безжалостные осыпи, в студёное поднебесье их тяжёлые семена? (24)Может, птица в клюве принесла?

(25)Их всего три. (26)И стебли их тонки, и листья у них будто из жести, и побагровели эти листья на срезах от стужи. (27)А цветы? (28)До чего же мудра жизнь! (29)Венцы цветов прикрыты, и жёлтых зрачков не видать. (30)Цветы стоят, как детишки в ярких шапочках с завязанными ушами, и не дают холоду сжечь семена. (31)И лепестки у цветов с проседью, и толсты они. (32)Вся сила этого цвета идёт на то, чтобы сберечь семена, и они не откроются во всю ширь, не зазеваются на приветливо сияющее солнце. (ЗЗ)Они не доверяют этому солнцу. (34)Они слишком много перенесли, прежде чем пробудились от зябкого сна среди голых камней.

(35)Пройдут годы, и плеснут на осыпи всполохи ярких, багровых цветов. (36)А пока их здесь всего три, мужественных, непокорных цветка, и в них залог будущей красоты. (37)Я верю, что они выживут и уронят крепкие семена свои в ручейки, а те занесут их меж камней и найдут им щёлку, из которой идёт хотя и чуть ощутимое, но тёплое дыхание земли. (38)Я верю в это, потому что лет восемьдесят назад возле Кваркуша и других приполярных вершин и сопок не было ни одного деревца. (39)А сейчас в распадках низкие, костлявые, полураздетые, но сплошные леса, и даже на западном склоне Кваркуша, вокруг альпийских лугов где островками, где в одиночку - низкие, почти нагие деревца, но такие крепкие, узлистые, что корни их раскалывают камень, а от стволов отскакивает топор. (40)Деревья ведут постоянное, тяжёлое наступление и закаляются в борьбе, в вечном походе. (41)Иные из них падают, умирают на ходу, как в атаке, а всё-таки они идут. (42)Идут вперёд и вперёд!

(43)А следом за лесом летят птицы, идут звери, идёт живая жизнь, и вместе с ней эти багрово-розовые цветы с работящими корнями и живучим семенем. (44)И все эти светящиеся внизу на полянах бледными лампадами купавки, жёлтые лютики, невиданно мелкие, с мошечку величиной, незабудки, и даже чудом проникшие сюда лазоревые цветы, и уверенные в себе подснежники с восхищением глядят на нездешних жителей, на трёх разведчиков, как бы наполненных живою, горячею кровью. (45)Пусть не остынет алая кровь в тонких жилах цветов!

(По В.П. Астафьеву*)

* Виктор Петрович Астафьев (1924-2001) - советский и российский писатель, драматург, эссеист.

(По В.П. Астафьеву*)

(1) Я был тогда совсем молодым. (2) Из госпиталя я держал курс на передовую. (3) Непогода была страшная. (4) Вдали мигнул огонёк и тут же стемнел. (5) Скорей к людям! (6) На окраине тихой деревушки я перевёл дух.

(7) Из-за густого орешника выглядывала избушка. (8) Время придвинуло её к земле, затянуло крышу мхом. (9) Я тронул калитку, но она тут же упала: не было петель. (10) Пока пристраивал створку на прежнее место, из дома вышла женщина и остановилась на крыльце.
— (11) Чего надо? — недружелюбно спросила она, разглядывая меня глубокими впавшими глазами.
— (12) Я из госпиталя…(13) Мне бы переночевать…
— (14) У меня ночевать не останавливаются, — глухо сказала женщина и отвела глаза в сторону. — Не то место.
— (15) Солдата раненого гоните, эх вы!..
(16) Эти слова подействовали на женщину.
— (17) Ну как знаешь, — обронила она и пропустила меня в избу.
(18) Женщина взяла топор и пошла на улицу. (19) Я догнал её в сенцах и сказал:
— Секундочку, мамаша! (20) Дайте я разомнусь… (21) Солдат должен помогать гражданскому населению.
— (22) Вот ведь надоедливый какой… (23) Она всё-таки отдала мне топор и возвратилась в избу. (24) За сараем, стены которого продырявили пули и осколки, я обнаружил несколько сухих яблонь да обломанную снарядом вишню.

(25) Никакой живности нигде не было. (26) Позади меня кто-то захмыкал. (27) Я обернулся. (28) За плетнём стоял голенастый, как пелех, парнишка в жилом залапанном рубахе.

(29) — Ты чего тут подглядываешь? — спросил я. — (30) Вот попало бы топором в котелок-то, и загремел бы к Богу в рай.
(31) В ответ на это мальчишка тут же выпалил:
(32) — Ты зачем тута на ночь встал? (33) Тутя фашистиха живёт!
(34) — Постой, постой, — опешил я. — (35) Как — фашистиха?
(36) — Так фашистиха! (37) Не знаешь, так не лезь, куда не полагается.
(38) Выражение на моём лице. видно, было такое, что мальчишка посчитал нужным пояснить .
(39)— Ейный сын с фронта смылся и в полицаи подался. (40) Его наши стукнули вон-от тама… — махнул мальчишка в поле. (41) — Айдайте к нам ночевать, а? (42) У нас на полатях теплы-ынь! (43) И яболчки мочёные есть.
(44) Мне, пожалуй, надо было уйти из этого дома. (45) У того же мальчишки меня приняли бы куда лучше и ласковей. (46) Но я не мог этого сделать.
(47) На душе у меня было погано. (48) Что-то давило и угнетало, и я не знал, как мне быть, о чём разговаривать с хозяйкой. (49) И всё-таки я должен был остаться здесь. (50) Почему? (51) Зачем? (52) Этого я не смог бы объяснить.
(53) На столе горела лампа. (54) Около неё, будто окаменев, сидела хозяйка.
(55) — Почему не спите?
(56) Хозяйка вздрогнула.
(57) — Не спится. (58) Вот у меня сынок был, — выдавила она. — (59) Он покойный, а я за него казнь от людей принимаю.
(60) Видно, у хозяйки перехватило горло и сдавило сердце.
(61) Она продолжала почти неслышно.

(62) — Одно дитё — свет в окошке, так в народе говорят. (63) А моё дитё мне здесь свет застило. (64) Бывало, нашкодит, я его, как курицу, под крылышко… (65) Школу бросил — под крыло; пить взялся — обратно туда же. (66) Всё это мне шалостями ребячьими представлялось. (67) Только уж когда он товарищей в черные дни спокинул, когда к чужеземцу в услужение нанялся, я очнулась и вижу — ничего-то он не любит: ни родную деревню, ни мать…(68) Ему бы, как таракану, в щель какую засунуться. (69) Да только спутал он дом родной со щелью. (70) Выковырнула я его, просила, молила, чтобы свою часть настигал.
(71) Послушался вроде бы, пошёл, да не туда пошёл.

(72) Хозяйка поднесла кружку ко рту. (73) Посудина стучала о зубы.
(74) — Эх, кабы прежние годы вернуть, сызнова всё начать… — снова заговорила она, и тут до меня дошло: это она по привычке беседует сама с собой.
(75) — Ох-хо-хо, война!
(76) Многим она очи позакрывала, но многим и открыла…
(77) Ну, спи, спи, мешаю я, а путь долгой…
(78) Хозяйка ворочалась и вздыхала. а я пережидал, когла она уснёт, и пытался представить, как она провожала сына на фронт: голосила. поди, наказывала, чтобы он был не хуже людей, не позорил бы себя и родителей своих…

(По. В. П. Астафьеву)

Виктор Петрович Астафьев — советский и российский писатель, участник Великой Отечественной войны.

Заболел я однажды, и мне дали путевку в южный санаторий, где я никогда еще не бывал. Меня уверили, что там, на юге, у моря, все недуги излечиваются быстро и бесповоротно. Но плохо больному человеку, везде ему плохо, даже у моря под южным солнцем. В этом я убедился очень скоро.

Какое-то время я с радостью первооткрывателя бродил по набережной, по приморскому парку, среди праздной толпы, подчеркнуто веселой, бесцельно плывущей куда-то, и не раздражали меня пока ни это массовое безделье, ни монотонный шум моря, ни умильные, ухоженные клумбочки с цветами, ни оболваненные ножницами пучки роз, возле которых так любят фотографироваться провинциальные дамочки и широкоштанные кавалеры, залетевшие сюда с дальних морских промыслов бурно проводить отпуск, прогуливать большие деньги.

Но уже через неделю мне стало здесь чего-то недоставать, сделалось одиноко, и я начал искать чего-то, рыская по городу и парку. Чего искал — сам не ведал.

Часами смотрел я на море, пытаясь обрести успокоение, наполненность душевную и тот смысл и красоту, которые всегда находили в пространстве моря художники, бродяги и моряки.

Море нагоняло на меня еще большую тоску мерным, неумолчным шумом. В его большом и усталом дыхании слышалась старческая грусть. Вспененные волны перекатывали камни на берегу, словно бы отсчитывая годы. Оно много видело, это древнее, седобровое море, и оттого в нем было больше печали, чем веселости.

Впрочем, говорят, что всяк видит и любит море по-своему. Может, так оно и есть.

В приморском парке росли деревья и кусты, собранные со всех сторон мира. Встречались здесь деревья с африканским знойным отливом в широких листьях. Фикусы росли на улице, а я-то думал, что они растут лишь в кадках по российским избам. Воспетые в восточных одах, широко стояли платаны и чинары, роняя на чистые дорожки мохнатые шарики с ниточками. Кипарисы, темные и задумчивые, и днем и ночью мудро молчали. Непорочными, какими-то невзаправдашне театральными цветами были завешаны магнолии.

И пальмы, пальмы.

Низкие, высокие, разлапистые, с шевелюрами современных молодых парней. В расчесах пальм жили воробьи и ссорились, как обитатели коммунальной квартиры, всегда и всем недовольные, если даже удавалось им свить гнездо в кооперативной квартире или на райской пальме. Понизу стелились и прятались меж деревьев кусты, бесплодные, оскопленные ножницами. Листья их то жестки, то покрыты изморозью и колючками. В гуще кустов росли кривые карликовые деревца с бархатистыми длиннопалыми листьями. Их покорность, еле слышное перешептывание напоминали тихих красавиц из загадочной арабской земли.

Кусты, деревья, все эти заморские растения, названий которых я не знал, удивляли, но не радовали. Должно быть, открывать и видеть их надо в том возрасте, когда снятся далекие страны и тянет куда-то убежать. Но в ту пору у нас и сны, и мечты были не об этом, не о дальних странах, а о том, чтоб свою как-то уберечь от цивилизованных разбойников двадцатого века.

Бродил и бродил я по приморскому парку, глазел, дивился и вдруг увидел среди заморских кущ три березки толщиной с детскую руку. Глазам своим я не поверил. Не растут березы в этих местах. Но они стояли на полянке в густой мягкой травке, опустив долу ветви. Березы и в наших-то лесах, если растут поодиночке, сиротами кажутся, здесь и вовсе затерялись, не шуршали корою, не лопотали листом, и все-таки от них нельзя было оторвать глаз. Белые стволы берез пестрели, как веселые сороки, а на нежной зелени зазубренных листьев было так хорошо, покойно взгляду после ошеломляющего блеска чужеземной, бьющей в глаза растительности.

Садовник широкодушно высвободил место березам в этом тесном парке, где обязательно кто-то и кого-то хотел затмить, а потом и задушить. Садовник часто поливал березы, чтобы не сомлели и не умерли они от непосильного для них южного солнца.

Березки эти привезли вместе с травяной полянкой на пароходе, отпоили и выходили их, и они прижились. Но листья лицевой стороной были повернуты к северу, и вершины тоже…

Я глядел на эти березы и видел деревенскую улицу. Козырьки ворот, наличники окон в зеленой пене березового листа.

Даже за ремешками картузов у парней — березовые ветки.

В кадках вода долго пахла березовым листом. По избам чадило таежным листом, уже устоявшимся, набравшим силу.

Ах, как славно пахнет берёза!